О воротах в Афган, или как Ташкент встречал «афганцев»

Любая война когда-нибудь заканчивается, что трёхсотлетняя, что твоя личная. И многие дембеля или отслужившие свою «командировку» офицеры возвращались домой через Ташкент, который стал воротами Афгана. Ташкент мой родной город, в нём я родился в 1960 году, в нём пошел в школу, в него и вернулся после службы в конце ноября 1980 года. Но волею судьбы мой дом располагался всего в сотне метров от новой территории окружного военного госпиталя, и я часто, да что там часто, каждый день ходил в него к своему другу Саше Бредихину, который на подрыве чуть не потерял ногу, но военные медики её спасли. В Ташкент же прилетали борта с командировочными, с дембелями, из него же улетали в Кабул. Поэтому слово «Тузель» стало для большинства «афганцев» паролем, за которым стояло их военное прошлое, встреча или прощание с домом, с Союзом.

Ташкент очень хорошо знал о том, что происходило в Афгане. Если где-нибудь в Панджшерском ущелье начиналась операция, то Тузель наполнялся машинами скорой помощи, и в госпитале принимали новую партию раненых. Работники аэродрома Тузель, водители скорых, жители домов, что стояли вдоль трассы, где с интервалом в пять минут ехали эти скорые (интервал держали, чтобы не было понятно, что это колонна из скорых), все знали про Афган, и нас, воинов-интернационалистов в Ташкенте всегда встречали как фронтовиков.

Это потом в Союзе пошла волна народной любви, поднявшая нас в конце восьмидесятых, начале девяностых, а ташкентцам не нужно было рассказывать о том, что происходило за речкой.

Первой точкой, куда дембеля просили таксистов привезти в Ташкенте, был ресторан «Зеравшан». Названный в честь золотоносной реки в пустыне, он для ташкентского общепита стал золотоносной рекой. Всякий старался в него попасть, но те, кто в СССР пожил, знал, что попасть в любой ресторан было не просто, а в военной форме, с легко узнаваемым загаром на лице, со взглядом, который появлялся от внимательного всматривания вдаль, «афганцев» вычисляли легко и драли с них как хотели. Мол, гуляй рванина, один раз живём, свадьба денег не жалеет и так далее и тому подобное. А потому «Зеравшан» был доступен не всем, а лишь тем, кто побогаче. На втором месте стояли «Голубые купола». Полуресторан, полустоловка, но с шикарной архитектурой и вкусной кухней, он был куда доступнее, но всё равно недешев. Конечно же, в двухмиллионном городе ресторанов было куда больше, но на слуху у людей, не знавших Ташкента, были эти два ресторанчика. Те, кто знал Ташкент получше, любил отдыхать в Чиланзарских ресторанах или в Парке Тельмана, а лётчики военно-транспортной авиации, которые мотались в Афган регулярно, как правило предпочитали попить пивка в пивной на Паркентском рынке у старого еврея дяди Миши. Жук был этот дядя Миша страшный, и потихоньку бодяжил пиво водой и недоливал, впрочем, тут он мало отличался от остальных пивников страны Советов, а вот его фокусы с монетами были достойны уважения, а потом мы, те кто о них знал, про них молчали. Отсыпаешь деньги дяде Мише за очередную порцию бокалов, а он смотрит на свои открытые ладони и говорит, мол, не хватает. И показывает тебе, считай. Смотришь, и впрямь двадцати копеек не хватает, и вроде считал всё правильно, но факт на лицо и вытаскиваешь ещё одну двадцатикопеечную монету и отдаёшь. А фокус был в том, что он умудрялся проронить монету, и именно двадцатикопеечную между пальцев и ими же её зажать. Сам вычислил его только потому, что точно подсчитал деньги, не был пьян, а потом ещё и заставил его перевернуть ладонь. Он мне за сообразительность, тогда лишнюю кружку от щедрот налил.

Помню эпизод в другой пивной, в конце главной аллеи Парка имени Тельмана. Сидят четверо, трое молодых мужчин, офицеров-летунов и одна женщина. Они молчаливо пьют водку, запивая пивом, а она только водку и уже совсем готовая. Она держится за плечо одного из мужиков, пьяно кричит ему, что они все виноваты в его смерти, они не спасли, а она потому, что изменила. Чёрная сцена в полупустой пивнушке.

Был в Ташкенте ещё один соблазн для «афганцев» – чековые магазины. Точнее, их было всего три, но общедоступным, точнее, доступным при наличии чеков Внешпосылторга был зал в ЦУМе. Сказать, что там было товарное изобилие, тоже не могу, наверное, дело именно в количестве народа, прибывавшего в Ташкент с чеками, просто всё раскупали на корню. Но и там продавцы намекали, что, если заплатишь побольше, ассортимент может чудесным образом расшириться. Кстати, Ташкент был не только воротами для военнослужащих ограниченного контингента Советских войск в Афганистане, но и для контрабандистов, а потому в ташкентских комиссионках в отличие от комиссионных магазинов других городов Союза были такие крутые вещи, о которых те же москвичи, например, или ленинградцы, могли только мечтать. Японские двухкассетники, катушечные магнитофоны класса Hi-Fi, а в конце войны уже и усилки класса Hi-End можно было увидеть в комиссионках рядами на полках.

Ташкент, несмотря на жару, представлялся многим после Афгана таким раем на земле. Фонтаны кругом, даже во дворах домов, много деревьев, огромное количество кафешек с национальными узбекскими блюдами, добрый весёлый народ, все относились к «афганцам» с дружелюбием и уважением. А торгаши и рестораторы, что с них возьмёшь, профессия обязывает.

У меня как у местного останавливались практически все, кого близко знал в полку, и кто ехал через Ташкент, а поток «афганцев» был не менее 80% от числа всех отправляющихся туда и возвращающихся оттуда.

Как мощнейший транспортный узел, Ташкент перевозил по железке и самолётами тысячи и тысячи пассажиров. С билетами всё равно было напряжно, и порой у меня пацаны ночевали по две три ночи, прежде чем могли уехать.

Я рад, что мой родной город, стал на какой-то момент для многих, кто служил там, за речкой, тоже родным.